После книги "Мои путевые записи" я стал больше уважать Джоли, как личность. Она не литератор, изъясняется просто и не витиевато, но очень искренне. Я читал и чувствовал, как она плакала, когда видела страдания беженцев. Пафоса не хочется, в книге его нет.


 

Новый [с тех пор уж минуло семь лет. — Р.Г.] роман Крахта (под старым я разумею «Faserland») те, кому положено по долгу службы, уже прочитали. И сделали выводы. Например, Лев Данилкин сделал вывод, что это «жесткий памфлет о подлинной сути дендизма» и что «место настоящего денди — в концлагере», поскольку лагерный минимализм гораздо круче Prada. А Сергей Кузнецов сожалеет, что в тексте не видна авторская интонация и что его, текста, виртуозную пародийность приходится вычитывать из многократно цитируемого интервью. Лев, кстати, с Сергеем в этом согласен: «крахтовскую иронию <...> мы можем понять только умозрительно». То есть попросту поверив на слово самому Крахту, который в том самом интервью сказал: «Когда я писал, я то и дело громко смеялся, потому что думал: такой китч в наше время просто невозможно писать всерьез... В моем романе... все так гротескно приподнято, настолько кэмп, что Вы, конечно, можете считать “1979” плохим романом, но уж серьезным и трагичным его точно не назовешь» (цит. по послесловию переводчика, которому, пользуясь случаем, хотелось бы заметить, что если даже в тексте романа суры Корана названы сутрами, это еще не повод в своем послесловии называть их так же). Однако в том-то и загвоздка, что верить Крахту не хотят. Вот, например, та же Татьяна Баскакова вскоре после приведенной цитаты пишет об игре и мозаике, а в конце у нее появляются улыбчивая форма страдания, печальная нежность, сострадание, утешение, надежда, любовь и чуть ли не вера.